Забастовка

В действительности забастовка длилась после этого еще многие месяцы. Однако инспирированная Уайтхоллом кампания психологического нажима на шахтеров, которая развернулась на фоне полицейских и судебных репрессий, сыграла свою роль в том, что этот упорный классовый конфликт закончился не в пользу рабочих. Поднимать шумиху вокруг одного, оставляя в тени то, что невыгодно для истэблишмента, в традициях Флит-стрит. Тем не менее, редко она столь откровенно и пристрастно защищала интересы большого бизнеса, как во время стачки в угольной промышленности. Впрочем, удивляться тут нечему: ведь бароны прессы не меньше, чем лидеры тори, жаждали поражения шахтеров. Каждый из этих магнатов — будь то Р.Мэрдок, владеющий сразу четырьмя изданиями — «Тайме», «Санди тайме», «Сан» и «Ньюс офдеуорлд», или лорд Ротермир («Дейли мейл»),— испытал на личном опыте вкус противоборства с тред-юнионами, которые возглавляют решительные рабочие вожаки. Отсюда едва скрытая злоба на забастовщиков, которой были проникнуты передовицы даже таких респектабельных изданий, как «Тайме».    Конечно, прямая зависимость журналиста от денежного мешка, а точнее, от хозяина издания скрыта от глаз читателя различными парламентскими актами, внешне призванными гарантировать редакции свободу. Так, например, в «Тайме», да и в ряде других газет существует институт так называемых независимых директоров, которых утверждает министерство промышленности. Но много ли стоит их независимость? Знакомый репортер, проработавший на Флит-стрит добрых два десятка лет, сказал мне: «Для хозяина материал, подготовленный журналистом, по существу ничем не отличается от конечного продукта, выпускаемого на его фабриках. Во всяком случае, требование предъявляется одно и то же. Результат труда должен отвечать пожеланию заказчика. Если вы позволите пренебречь этой заповедью, то в скором времени окажетесь на улице».    ЗАКАТ ГРОМОВЕРЖЦА Как-то в лондонской подземке мне довелось увидеть на стене такой рекламный рисунок: на переднем плане стоит Юлий Цезарь в белой тунике. У него из-за спины выглядывают Брут и Кассий. А в это время низенький сенатор, подобострастно глядя Цезарю в глаза, вручает ему свернутую в трубку газету «Тайме». Эту картинку можно, конечно, списать на счет специфического английского юмора. Но, как говорится, шутка — ложь, да в ней намек. Намек на то, что «Тайме» остается накоротке с сильными мира сего. Что с ней продолжают считаться в самых высоких кругах. Вот о чем хотел напомнить публике автор оригинального рисунка. «Тайме» и «верхи»... Когда-то отношения между ними были отнюдь не безоблачными. Принц Альберт, супруг королевы Виктории, жаловался, что газете скоро будет принадлежать такое же место в жизни Британии, какое занимает монархия. Лорд Кларендон причитал, что, хотя «Тайме» считают органом правительства, ее пути неисповедимы. А канцлер казначейства в тридцатых годах прошлого века всерьез обсуждал с коллегами в правительстве вигов вопрос о том, как им поступить — объявить газете «войну или попытаться заключить с ней мир». «Тайме» называли не просто газетой, а громовержцем, чья молния способна была предать политической смерти министра или вызвать кризис кабинета. Так произошло в ходе войны с Россией Николая I, когда репортер Рассел высадился в Крыму вместе с английскими войсками. Его депеши, вскрывавшие неразбериху и злоупотребления в экспедиционном корпусе, привели к падению правительства.s