|
Зенит влияния «Тайме» совпал с правлением королевы Виктории. Корреспонденты газеты шли по стопам солдат, утверждавших флаги Юнион Джек на покоренных землях, и их послания в Лондон служили зеркалом, отражающим неуклонное расширение империи. В эту пору тираж «Тайме» превышал тиражи всех остальных центральных газет, вместе взятых.
Но ничто, как известно, не вечно под луной. Времена изменились. Британия сначала перестала быть мастерской мира, а потом потеряла колонии. Соответственно упала и роль «Тайме». К своему 200-летию (которое пришлось на январь 1985 года) она превратилась в одну из многих газет на Флит-стрит, отстав по тиражу почти от всех конкурентов.
Тем не менее юбилей отмечался широко. «Старой леди с улицы Грейз-инн», как теперь не совсем почтительно именуют газету, посвятило передачи телевидение. Ветераны-журналисты выступили со статьями и интервью, рассказывая, как интересно им работалось в «прежние добрые времена». А издательский концерн Руперта Мэр-дока, владеющий «Тайме», нагнетая среди читателей настроения ностальгии, выпустил в свет копию первого номера газеты, выходившей двести лет назад под названием «Дейли юниверсел реджистер», альбом с марками и массу памятных сувениров.
Знакомство с юбилейными телепередачами приоткрывает немало любопытных страниц в истории газеты. Из них узнаешь, например, о том, что накануне второй мировой войны дежурные прилежно вымарывали из репортажей берлинского корреспондента фразы, которые могли прийтись не по вкусу Гитлеру. Заискивая перед фашистами, «Тайме», как, впрочем, и правительство Чемберлена, делала ставку на умиротворение агрессора.
Биографы «Тайме» стыдливо признают, что ее политическая линия в тот момент была «ошибочной». Но, даже ошибаясь, газета, видите ли, всегда сохраняла и сохраняет «свободу суждений и независимость» как от денежного мешка, так и от власть имущих.
Блажен, кто верует. К числу их относился Г. Эванс, которому довелось сесть в редакторское кресло в 1981 году. «Заступая на пост,— вспоминает он,— я, прежде всего, подумал о первом редакторе «Тайме» Т. Барнсе. Он был радикалом и часто бросал серьезный вызов властям. Мне казалось, что такую же роль «Тайме» должна играть и сегодня. Я считал, что ее не следует автоматически рассматривать как орган консервативной партии. Я думал, что она должна вернуться к традициям Барнса, став радикальной газетой, зовущей к переменам».
Мемуары Эванса проливают столь яркий свет на порядки, царящие за респектабельным фасадом здания на улице Грейзинн, что мы приведем из них два эпизода. В разгар экономической депрессии газета осмелилась напечатать несколько статей о плачевных результатах политики М. Тэтчер. Одна из статей принадлежала перу специалиста, получившего за свои работы в области экономики Нобелевскую премию. Прочитав статью, Мэрдок вызвал Эванса и спросил: «Зачем публикуешь эту интеллектуальную дребедень?». Следующий разнос последовал, когда в «Тайме» появился репортаж, показывающий, что бунты чернокожих британцев были частично спровоцированы действиями полиции. Тут уж редактору было предъявлено обвинение в том, что он потакает «коммунистам».
Эванс пытался защищать свою «свободу суждений», апеллировал к парламентариям, к «независимым» директорам издательства, утверждаемым правительством, но тщетно. Хозяин выставил его за дверь, и газета, занимавшая на здешней политической арене позицию несколько левее центра, переместилась далеко на правый фланг. Подтверждений этому более чем достаточно. Напомним хотя бы о парламентских выборах 1983 года, когда «Тайме» открыто настраивала избирателей против лейбористов. Или о стачке горняков, во время которой она безоговорочно поддерживала курс правительства на разгром профсоюза шахтеров.
Одним словом, громовержец давно не мечет молнии. Его голос теперь с трудом можно выделить в хоре голосов других правых газет, ведущих такую партию, которую им предписано вести,
|
