|
Трудно сказать, о чем думал парнишка в эти считанные мгновения, которые отделяли его от гибели. Возможно, вспомнил, что обещал матери вернуться в половине девятого вечера; во всяком случае, когда грянул выстрел, он смотрел не на «сарацин», а в противоположную сторону, туда, где в котловине, посреди лишенных зелени дворов стоял его дом. Пройдет несколько месяцев, и свидетели, видевшие все из окон квартир, расскажут, как сначала откинулась крышка на оружейной щели броневика, а потом тело Стефена, словно пушинка, взлетело в воздух и рухнуло на газон метрах в трех от транспортера. Даст объяснения и водитель-стрелок, который будет твердить, что целился совсем в другого человека, лет 17 —18, и не понимает, почему пластиковая пуля угодила в голову (в затылок) мальчику. Но все это, повторяем, случится позже, а пока двое прохожих, которые оказались поблизости, кричали солдатам:
— Он ранен! Мы заберем его.
— Только попробуйте подойти, уложу и вас,— с усмешкой бросил водитель.
Второй солдат что-то сказал напарнику. Минуты через три ирландцы услышали: «Возьмите его». Прикрывая головы руками (дуло с пластиковыми пулями было все еще направлено в их сторону), взрослые подняли Стефена и перенесли во двор. Потом была больница — сначала в Дерри, затем в Белфасте, где есть первоклассные хирурги. Мария Маккономи все поняла, как только увидела аппарат, нагнетающий воздух в легкие, и капельницу на ноге. Доктор сказал: «Мозг безнадежно поврежден, хотя сердце еще работает. Есть выбор: поддерживать сердце какое-то время или сейчас отключить машину». Мать снова посмотрела на сына и прошептала: «Хочу, чтобы он был дома с братьями».
На похороны собралась масса народа, наверное, более тысячи человек. И когда расходились по домам, то воздух был словно насыщен разрядами гнева; казалось, чиркни спичкой, и полыхнет пламя бунта. Английское командование подготовилось, подтянуло войска, и день кончился без стычек. Но Богсайд ничего не забыл. Огромные глаза Стефена смотрят на улицу, где разыгралась трагедия. Кто-то начертал его портрет несмываемыми красками прямо на бетонной панели дома.
А если подняться чуть выше по холму в центр города, то непременно увидишь 'на площади скромный монумент, на котором выгравированы имена 13 ирландцев, погибших 30 января 1972 года, в день, который здесь называют «кровавым воскресеньем». Тогда несколько тысяч человек вышли на мирную демонстрацию, требуя предоставить всем гражданам Ольстера равные права, а парашютисты встретили манифестантов огнем.
Такое не вычеркнешь из памяти. Чем длиннее список павших, тем шире пропасть между большинством ирландцев и Лондоном, тем меньше шансов на то, что ему когда-либо удастся умиротворить провинцию с помощью военной силы или даже политических маневров.
Мария Маккономи все взрослые годы провела у домашнего очага. О политике прежде не очень задумывалась. А сейчас говорит, смахнув слезы: «Пытаешься как-то справиться с тем, что случилось. Заботишься о двух оставшихся ребятах, оберегаешь их, как можешь, но ведь пока британцы здесь остаются, мира не будет. Вот что самое страшное».
В крохотной квартирке Марии собрались соседи и ближайшие родственники. Тетка Стефена, сама еще подросток лет пятнадцати, видно, не в первый уже раз задает вопрос: почему они это сделали, если даже судья, расследовавший убийство, признал, что стрелять не было нужды, опасность броневику не угрожала?
— Хотели преподать урок. Английское командование считает: нужно посильнее надавить на население, укрывающее партизан, и тогда оно перестанет их укрывать. Огонь по детям — это форма нажима на всех нас, — жестко произносит женщина, сидящая у окна.
|
