|
На восточной стороне встретившие меня красноармейцы с любопытством расспрашивают: «Что это жандарм вас обыскивал, что хотел найти?» Пришлось объяснить, что он «конфисковал» у меня пару ботинок. Ваши люди отвели меня на станцию и разместили на ночлег в отдельном купе жесткого вагона, помеченного знаками Красного Креста. Как раз в это время на родину возвращался корпус Г. Гая, который в ходе войны попал в окружение на территории Польши и был интернирован в Германии, Для встречи бойцов к границе и были подтянуты эшелоны с многочисленным медицинским персоналом.
Девушка, по-видимому, сестра милосердия, принесла в купе ужин — морковный чай и кусок черного хлеба. Я раньше такого хлеба не пробовал, но читать о нем приходилось. Ломоть был жесткий, как камень, и из него торчала солома. На следующее утро на пригородном поезде я отправился в Петроград. По дороге в вагон садились крестьянки с мешками муки и картошки, у всех были на руках свидетельства о сдаче продразверстки. Но одна пожилая женщина обнаружила, что ее документ остался дома, и заголосила. В вагон вошли бойцы заградительного отряда. Вели себя очень вежливо, а хозяйке, что забыла документ, сказали: «Нельзя вам, бабушка, ехать дальше». Помню, все ей сочувствовали, но говорили: «Что же, порядок есть порядок». Раненый красноармеец стал объяснять, почему сейчас необходимо следить за каждым пудом хлеба. Отличным агитатором оказался этот паренек.
Когда наконец прибыли в Питер, я не знал, к кому обратиться. Красноармеец посоветовал: иди в политконтроль. Иностранец был тогда редкой птицей. Я отпорол подкладку пиджака, достал оттуда мандат Компартии Великобритании и явился к начальнику политконтроля. Тот направил меня в гостиницу «Международная» (ныне, по-моему, «Астория»).
Примерно в семь утра будят меня детские голоса, доносящиеся с улицы. Выглядываю из окна — и вижу девочку лет восьми и еще пять ребятишек, которые маршировали под красным флагом и пели: «Смело мы в бой пойдем...» Это была не демонстрация, по-моему, они просто направлялись в школу. Слушая пение, я вновь ощутил атмосферу революционного порыва, которым вопреки голоду, разрухе жила Россия.
Через несколько дней я был уже в Москве у отца. Помню, бросились в глаза трамваи, которые вместо пассажиров возили дрова. Отец, работавший в комиссии по реформе высшего образования, позвонил Ленину по «вертушке» и рассказал, что сын, участник учредительного съезда партии, только что приехал из Лондона. Владимир Ильич сказал: «Приводите его с собой», — и назначил день встречи.
И вот мы стоим у ворот Спасской башни и просим часового пропустить в Кремль.
— Но ваш пропуск выдан на одного человека,— ответил молодой красноармеец в шинели. На штыке его винтовки уже наколото не меньше десятка пропусков.
— Товарищ Ленин сказал, что мы можем пройти вдвоем, — убеждал часового отец.
— Тогда достаньте ему отдельный пропуск, двоих про пустить не могу.
Я предложил отцу (на английском языке) позвонить секретарю Ленина из будки часового, где был установлен телефон. Отец моему совету не внял. По его мнению, на оформление нового пропуска ушла бы масса времени. Разве я, впервые попав в Москву, мог спорить? Отец прошел через ворота и исчез из виду. А я остался рядом с часовым.
Что было делать? Интуиция подсказывала, что нужно подождать. Но потом, вспомнив, какие меры предосторожности принимались у нас в Англии против подозрительных лиц во время войны, я решил, что и в России слоняться по соседству с резиденцией правительства не рекомендуется. И ушел.
Тем временем отец появился в кабинете Владимира Ильича.
— Где же сын? — спросил он. Отец объяснил.
— Но почему же вы не позвонили от часового? Так все
делают. Товарищ Фотиева, пожалуйста, позвоните...
|
