|
В отличие от сокурсников, носившихся по коридорам то в виде лося, то жирафа, которых преследуют хищники, Устинов решил превратиться в саламандру. Это дало ему возможность дремать на солнце в течение трех месяцев, лишь изредка высовывая язык для того, чтобы «поймать» пролетавшую мимо муху. При таком отношении к заданиям учеба продвигалась ни шатко ни валко.
— К тому же, — вспоминает Устинов, — перспектива стать артистом ужасала меня, потому что я не знал, как они запоминают все эти строки. Я и сейчас не понимаю, как это делается. За десять минут до того, как поднимется занавес в спектакле «Король Лир», нет никакой гарантии, что ты знаешь роль. Ты ощущаешь внутри пустоту и совершенно не уверен, сможешь ли делать то, что от тебя ждут. Эти первые десять минут перед началом — сущий ад.
Однако постепенно врожденный дар дал о себе знать. Учеба больше не казалась нудной. Очень подбодрило Питера письмо от Александра Бену а, маститого художника и режиссера, который еще в начале века ставил пьесы Мольера в МХАТе. «В течение двух столетий, — наставлял метр начинающего актера, — наша семья принюхивалась к театру. Мы для него рисовали, сочиняли музыку, дирижировали оркестрами, аплодировали и спали в нем. И вот, наконец, один из нас набрался непостижимой дерзости и сам решил взойти на сцену».
Действительно, вскоре Устинов расстался с академией и стал искать работу в театре. С первых шагов ему, казалось, несказанно повезло. Шеф академии Сент-Дени, решив поставить чеховский «Вишневый сад», предложил своему подопечному быть дублером артиста, игравшего Лопа-хина. Дебютант только-только начал осваивать текст, как вспыхнула вторая мировая война. Постановку отменили. Но все же Устинов успел приобрести известность, выступая в водевилях, и главное— как подающий надежды драматург, прежде чем его призвали в армию в январе 1942 года. Первые месяцы службы он провел в пулеметном гнезде, скрытом среди скал на восточном побережье Англии. Однако ожидавшееся вторжение гитлеровцев так и не состоялось. И Питера отозвали в часть, готовившую кинофильмы по заказу армии.
После войны приглашения сниматься в фильмах посыпались как из рога изобилия. Впрочем, в антракте между съемками он сумел сыграть Порфирия Петровича в спектакле «Преступление и наказание» вместе с несравненным Джоном Гилгудом—Раскольниковым.
— Я не думаю, что Раскольников величайшая роль Гилгуда, — считает Устинов. — Его вибрирующий, словно натянутая струна, голос — столь выразительный инструмент, придающий классическим текстам ясность и страсть, казался мне слишком резким для приземленной утонченности Достоевского. По правде говоря, из-за этого мне трудно было играть с ним в кошки-мышки. Мне хотелось арестовать его немедленно, настолько очевидна была его вина.
Я играл до конца, потому что это предписывал текст, но к концу вечера я не испытывал уважения к себе как к следователю.
И тем не менее в глазах Устинова Гилгуд был и остается идеалом, ореол которого не могла затмить даже неукротимая энергия Лоуренса Оливье. С Оливье судьба свела Устинова в фильме «Спартак», знакомом советскому зрителю. Работа над фильмом тянулась не один год. За это время Устинов и Оливье успели сблизиться.
— Вместе с тем, — признается Питер, — я никогда не чувствовал себя легко в обществе Оливье. Как всем известно, он великолепный актер. Например, его Ричард III (в шекспировской пьесе) обладает гипнотической силой, злодейской элегантностью и остроумием, подобных которым я никогда не видел. Его воображение и оригинальность выше всяческих похвал и в комических ролях. Но роль Гамлета,по-моему, ему меньше подходила, потому что из всех актеров Оливье труднее всего представить как человека, который не может на что-то решиться. Каждый шаг его на сцене и в жизни настолько безупречно отрепетирован, на столько тщательно контролируется, что для сюрприза, случайности или ошибки просто не остается места.
|
