|
Сказать, что в Стратфорд-он-Эйвоне хранят наследие Шекспира,— значит почти ничего не сказать. Городок, если хотите, живет памятью о нем. Сувениры, открытки и юбилеи, собирающие гостей со всего света,— вот «кит», на котором держится благосостояние сотен семей.
Весь быт запрограммирован на прием туристов. К концу осени, когда их приток иссякает, а с плакучих ив по берегам реки Эйвон опадают листья, Стратфорд напоминает опустевший музей под открытым небом. Затишье продолжается и зимой, если, конечно, на эту пору не придется какой-нибудь конгресс шекспироведов.
А с наступлением весны пульс городка бьется все учащенней, пока не достигнет высшей точки во время торжеств, посвященных дню рождения писателя. Ритуал этих торжеств разработан в незапамятные времена и соблюдается неукоснительно. Еще накануне съезжаются оркестры, самодеятельные танцоры из окрестных селений и, наконец, послы и дипломаты иностранных государств. Наутро — прием в Королевском шекспировском театре, многоэтажном кирпичном здании модернистских очертаний, которое каким-то непостижимым образом органически вписалось в скромный ландшафт невысоких прямоугольных часовен, соломенных крыш и стен из грубого камня, скрепленных дубовыми досками.
Из театра процессия следует к дому, принадлежавшему отцу поэта и драматурга. Что больше всего бросается в глаза посетителю? У каждого, естественно, свое восприятие, но мне запомнилась столовая с неровным побеленным потолком, каменным полом в трещинах и очагом, а этажом выше — высокая, отполированная детскими ладонями парта, за которой, по преданию, занимался великий уроженец Стратфорда. Сиденья у парты нет — постигать науки тогда полагалось стоя.
Посреди кухни — железный обруч, прикрепленный к шесту. Внутрь обруча ставили детей (и кто знает, может быть, будущего поэта тоже), чтобы они не баловались у печи и не обожглись раскаленными углями.
Приходится рассказывать о доме, где родился и провел ранние годы Шекспир, в предположительной интонации. Но что делать? Ведь после его смерти в 1616 году коттедж видел немало перемен. Умерли прямые наследники, и он перешел в руки чужих людей; там располагалась гостиница, даже лавка мясника. И только в середине прошлого века комитет, созданный почитателями поэта, выкупил реликвию и отреставрировал ее. Так что утварь, выставленная в музее, вряд ли принадлежала Шекспиру.
Написанные им строки оказались куда долговечнее окружавших его вещей и зданий.
При столь сложной биографии шекспировских памятников на них неизбежно лежит печать условности. В заднем дворике коттеджа разбит сад, где полыхают алым цветом розы, желтеют астры, шелестят листвой деревья, упоминаемые в произведениях Шекспира, зеленеет газон с идеально подстриженной травой. Начищены до блеска посуда и декоративные медные тарелки на стенах в доме. Разве в суровые времена Елизаветы I быт мог быть таким уютным?
Это не означает, однако, что вместо подлинника вам предлагают подделку. В исторических зданиях собраны именно такие предметы повседневного обихода — котелки, столы, колыбели, настенные украшения, какими пользовались в XVI веке. Отсюда, наверное, и возникает неповторимое ощущение того, что соприкоснулся с жизнью поэта.
От дома-музея отцы города и дипломаты направляются к скромной приходской церкви Святой Троицы, в которой похоронен Шекспир. Быстрым шагом этот путь можно пройти минут за десять. Но стоит ли? Будешь торопиться — чего доброго, не обратишь внимания на «грамматическую школу», где, как считают, учился поэт. Конечно, здесь есть и другие столь же старые здания, но разве позволительно побывать в Стратфорде и не пройтись по половицам, по которым, быть может, ступала нога будущего автора «Гамлета»? Или не заглянуть в залу на первом этаже, где он иногда мог наблюдать мистерии, которые представляли бродячие артисты?
Самое удивительное, что с того времени в доме не прекращались школьные занятия. Современные школяры в темно-зеленой униформе стояли у низких дверей и предлагали посетителям входные билеты вместе с листовкой, дающей краткое описание здания. Каково им учиться в столь знаменитом учреждении? Во всяком случае, спрос с них не такой строгий, как в XVI веке. Тогда занятия летом начинались в шесть утра, а зимой — в семь. Уроки длились до одиннадцати часов. Потом перерыв на обед, а с часу дня — снова уроки до пяти вечера.
|
