|
А затем экспонаты музея переносят вас к поре зрелости, когда Байрон бросил свой последний вызов тирании, отправившись в охваченную национально-освободительной борьбой Грецию. В Ньюстеде выставлено несколько личных вещей, относящихся к этому периоду. Вот шлем древнегреческого воина, изготовленный по заказу поэта накануне отъезда в Грецию. Рядом портупея и крохотная ручка на цепочке с серебряным пером — та самая, которой он пользовался в стране, где оборвалась его жизнь.
Итальянец Пьетро Гамба, находившийся рядом с Байроном в селении Миссолунги, одним из первых сообщил горестную весть в Лондон. «Несчастье, обрушившееся на нас, ужасно и непоправимо,— писал он сверстнику поэта. — Мне трудно подобрать слова, чтобы рассказать о нем. Лорд Байрон умер. Не стало... вашего друга, моего друга и отца, света нашего века, гордости вашей страны». В Греции был объявлен национальный траур.
«Высокий лондонский круг» отнюдь не разделял этой скорби. После того как в результате двухмесячного путешествия корабль с прахом Байрона прибыл в Лондон, друзья, естественно, стремились захоронить его в Вестминстерском аббатстве. Однако настоятель аббатства Айрлэнд и слышать об этом не желал. Да и впоследствии в глазах сильных мира сего поэт-мятежник долго-долго оставался персоной нон грата...
В нескольких километрах от Ньюстеда расположен небольшой поселок Хакнолл. Здесь и нашел свой последний приют поэт. Стоя в прохладной тишине скромной приходской церкви, я вспомнил строфу «Чайльд Гарольда», где Байрон словно бы предсказал свою посмертную судьбу:
Но нечто есть во мне, что не умрет, Чего ни смерть, ни времени полет, Ни клевета врагов не уничтожит, Что в эхо многократном оживет.
Когда полтораста лет спустя после смерти поэта его имя было все-таки увековечено в национальной усыпальнице Вестминстерского аббатства, на плите, вмурованной в пол, были выбиты слова именно из этой строфы. Пророчество властителя дум Европы сбылось.
|
